Музыкальная журналистика – наверное, одна из самых мифологизированных на данный момент занятостей. Человеку со стороны может показаться, что музжурналист проводит все свое время на бесконечных вечеринках в поисках новых звезд или стоящей темы для материала. Или, по крайней мере, только и делает, что сидит дома и отслушивает гигабайты всей когда-либо записанной музыки. Но, как и любой миф, этот образ далек от правды – зачастую труженик пера и айпода ничем не отличается от обычного человека, и даже едкостью Спайдера Иерусалима обладает далеко не всегда. Артем Абрамов поговорил с несколькими коллегами и спросил, как они дошли до жизни такой, почему заметки о музыке все еще их привлекают, и каким они сами видят сферу своего труда.

 

 

Олег Кармунин

[музыкальный критик, телеграм-канал «Русский шаффл»]

 

Музыку я просто с детства слушал. Не знаю, что считать первыми текстами. Ну, предположим, пусть будет опубликованное — это, вроде бы, рецензия на альбом Gogol Bordello в «Известиях». Написал ее из-за желания опубликовать текст на бумаге, как настоящий критик. Смешно, но когда-то это было важно.

 

Начал писать про музыку, когда завел ЖЖ, а регулярно – когда телеграм-канал. Я веду его уже три с половиной года, доход он начал приносить почти сразу, потому что телеграм был модной соцсетью. Потом появилась разная околожурналистская и околомузыкальная деятельность, которая приносит весь доход сегодня. Почему я занимаюсь этим сейчас? Потому что канал сам вести себя не будет. Вместе с этим – работаю я очень много.

 

Я не поддерживаю музыкальных критиков, которые считают, что важно «письмо» на тему музыки. Мне это совершенно неважно. Я считаю, что никого не интересуют твои старания по части письма и самолюбивое описание ощущений от нового альбома популярного артиста. Это все осталось в прошлом. Самое главное, чем я занимаюсь — стараюсь смотреть на любое событие новой и старой русской музыки под углом. Находить любопытные истории из прошлого. Подбирать парадоксальные факты. Внезапно о чем-то вспоминать, о чем другие не помнят. Реже — объяснять, что происходит. Делать так, чтобы было интересно — и мне, и другим. Музыкальная жизнь очень скучная, пусть хоть видимость интереса будет. Ориентиры в этом деле у меня раньше были, сейчас их нет. Никакого порога входа в век интернета у меня не было. Рабочие правила простые. Я стараюсь не сравнивать одного музыканта с другим. Не описываю музыку словами («кошачий психоделический фолк»). Практически не пользуюсь жанрами. Насчет коллег – передаю привет редакции ИМИ. И да, я любитель.

 

Музыкального журналиста музыкальным журналистом делает подробный разговор о музыкальной журналистике. Господи, никто так много не обсуждает себя и свой род деятельности, как музыкальный журналист. Особенно это смешно сегодня, когда все издания умерли, а музыкальные журналисты по-прежнему пытаются вести себя как Артемии Троицкий. Читают лекции вот такого размера о том, как быть музыкальному журналисту. И обратная связь от аудитории мне не особо важна. Терпению я научился именно на этой работе. Никаких неудобств в ней нет.

 

Кроме того, я считаю, что музжур в виде рецензий на новые релизы не нужен. В виде профилей артистов – не нужен. В виде нравоучений – не нужен. Он нужен как развлечение — и хорошо, если это будет полезное развлечение, когда тебе прикольно и ты заодно что-то новое узнаешь. И это целиком личный интерес. Иногда — интерес рекламодателя, но мое мнение по поводу какой-то там музыки не настолько железобетонное, чтобы я сказал: «Никогда этого артиста у меня не будет! Он плохой». Можно и в плохом найти прикольное.

 

В целом я считаю, что современные музыкальные журналисты на обломках музыкальной журналистики пытаются делать вид, что ничего не умерло. И все как раньше — журнал «Афиша», рецензии, релизы. А на самом деле и журнала нет, и рецензии никто не читает, и релизы уже не то значение имеют. Но это нормально. Просто наступает что-то другое.

 

 

 

Олег Соболев

[пишет для Stellage.store, ведет канал в телеграме Sobolev///Music]

 

Мои самые музыкальные первые воспоминания — Валерий Сюткин, Элтон Джон и Eurythmics на родительском музыкальном центре. Было мне тогда лет семь, максимум — восемь. Позже, то ли в одиннадцать, то ли в двенадцать, я внезапно озадачился целью во что бы то ни стало послушать Pink Floyd. Отец отвез меня в мурманский магазин дисков, где продавалась всякая болгарская пиратка. Оттуда мы почему-то ушли не с Pink Floyd, а с альбомами Jethro Tull и Genesis. Такую музыку — сложную, странную, но при этом с хуками и напевными мелодиями, — я слышал первый раз и совершенно от нее обалдел. Вскоре, помню, раздобыл я и заветный диск с Pink Floyd — уже не помню, какой это был альбом, и был альбом вообще, а не сборник, — и, разумеется, слушал с отвисшей челюстью.

 

Где-то в первые месяцы после обретения первых заветных компактов я стал искать единомышленников. В родном Мурманске классическим и прогрессивным роком жили разве что редкие продавцы в музыкальных магазинах. Мне было с ними не по пути — и не по возрасту. Логично, что обсуждения так вероломно напавшей на меня музыки нашлись в интернете. Набрел на сайт лингвиста Георгия Старостина, посвященный отнюдь не языкам и не языкознанию, а музыке. Георгий (под англифицированным именем George Starostin) обозревал разные альбомы, в основном — как раз классического рока, от Beatles до группы Ten Years After. При сайте был форум — и вот на нем тусили невесть как забредшие поклонники подобной музыки. Среди них были и те, кто пытался имитировать Старостина, ведя свои сайты с рецензиями. Половина тех, у кого такие сайты были, подражали Марку Приндлу, другому важному интернет-первопроходцу обзоров на разные альбомы, чей вкус уходил куда больше в инди, колледж-рок, пост-хардкор и прочее. Другая половина была как раз старостиновскими выкормышами. Неведомым образом какой-то итальянец, чье имя я уже забыл — думаю, лет на семь меня старше, мне тогда было тринадцать, ему должно было быть порядка двадцати, — сагитировал меня на написание рецензий на собственный сайт. На английском языке. Вот там я и публиковал свои неумелые каракули. Отчетливо помню лишь как я обругивал альбом R.E.M. «Murmur»; в дальнейшем, разумеется, одну из самых моих любимых пластинок на свете.

 

Когда меня куда-то отправляли на летние каникулы — неважно, с родителями, с бабушкой и дедушкой, без взрослых вообще, — то я оказывался без интернета. Его можно было найти только в интернет-кафе и компьютерных клубах, где посидеть стоило денег, которых у меня и не было. Я копил мелочь, писал на бумажке дома новые рецензии, приходил с ними раз в неделю в компьютерный клуб — и, перепечатывая из тетрадки, отправлял их вот этому итальянцу. В 11 классе завел ЖЖ, где периодически что-то писал про музыку. В определенный момент я таких «музыкальных» аккаунтов в том же ЖЖ отыскал еще с пару десятков — и ходил комментить буквально в каждый их пост. Так меня заметил Глеб Лисичкин, тогда — редактор раздела рецензий журнала «Play», — и предложил мне публиковаться. Это был 2005 год.

 

Порог входа в профессию на тот момент был минимален: если ты хотя бы что-то понимал о музыке, то тебе точно нашлось бы где-нибудь и при ком-нибудь какое-нибудь место. Некоторые (например, Гурукен) места создавали сами себе. Сейчас, как мне кажется, все чаще как раз принято создавать самих себя. Рабочие правила у меня простые: всегда считай, что твой последний текст — самый худший.

 

И про мои ранние англоязычные опусы, и про заметки в ЖЖ времен старших классов, и даже про рецензии в «Play» можно сказать одно: на тот момент я страшно болел музыкой — настолько, что без нее в принципе не представлял ни дня. Даже с отитом я умудрялся слушать в наушниках прог втайне от мамы. Мне очень хотелось делиться со своими эмоциями от прослушиваемого с миром — и я раз за разом находил способы это делать. Никаких стремлений заработать денег, а уж тем более – прославиться. Как подросток, выросший сначала на проге, потом — на всяком инди разных степеней рукопожатности, я руководствовался исключительно желанием изложить свое мнение, разумеется — самое важное, без которого на свете жить никому нельзя. Обещание Лисичкина заплатить за заметки в «Play» даже немножко оказалось неожиданным. Первые же полученные на банковскую карту деньги были пропиты.

 

Я всегда писал с какой-то — определенной, так сказать, — периодичностью, но, если говорить о профессиональном письме, то катализатором процесса выступил все тот же «Play». Каждый месяц мне заказывали несколько рецензий — и каждый месяц я исправно отправлял их (еле поспевая к дедлайну).

 

Я сейчас не то чтобы занимаюсь музыкальной журналистикой: изредка пишу какие-то заметки, в основном — для Stellage, порой — для других изданий, и раз в четыре месяца обновляю свой канал в телеграме. При этом я поразительным образом много пишу в стол; обычно это какие-то несвязанные друг с другом абзацы-наблюдения. Как ни странно, основная мотивация осталась примерно той же, какой была и в подростковые годы. Ну, то есть, я могу притвориться и сказать, что мне нельзя без письма, что я болен раздумьями о музыке, что у меня какая-то обсессия, не дающая не писать, — но, на самом деле, я по-прежнему, как и сто лет назад, просто очень ценю свое невъебенное мнение.

 

С текстом я вообще работаю все свое время. Постоянно занимаюсь написанием самых разнообразных материалов, не связанных с музыкой.

 

Не думаю, что могу назвать конкретные причины важности письма о музыке. Идеальный текст может быть каким угодно — и смысл его существования тоже может быть каким угодно. Можно настолько влюбиться в песню, что она при каждом прослушивании словно требует от тебя рассказать о ней в письме, донести до читателей — не важно, сколько их будет, — прелесть и красоту самой себя. А можно выдать музыковедческое исследование, но изложенное при этом так, что будет ощущение чтения не околонаучной описки, а поэмы. Люблю, когда много свободы. Мечтаю о возвращении старых-добрых БЛОГОВ, где не было ограничений по формату — как хочешь, так и крути.

 

Ориентиров в своем деле у меня очень много, и я с радостью могу сочинить огромный абзац, состоящий только из имен людей, которые на мою манеру письма повлияли. Но выскажусь о трех, наиболее близких в данный момент:

 

Кайл Гэнн: бывший критик раздела «академическая музыка» в Village Voice, автор десятка отличных биографий-разъяснений (от Айвза до Роберта Эшли), великий блогер. Еще, к тому же, прекрасный композитор; но его заметки о музыке чаще всего лишены композиторского взгляда. Скорее, если есть у Гэнна особенная, вырывающаяся из всего громадья им написанного интонация — то это интонация человека, готового всегда аргументированно бороться с авторитетами и иерархиями, чрезвычайно лично их при этом воспринимая. Последнее отдельно подкупает;

 

Спенсер Холл: я очень люблю американский футбол, в особенности — университетский американский футбол, и нет на свете автора про этот вид спорта лучше, чем Спенсер Холл, наиболее известный своим самодельным (правда, самодельным сначала, а в итоге купленным Vox Media) листком новостей и заметок Every Day Should Be Saturday. Для меня все, что пишет Холл — это образец того, как можно взять крайне ограниченный с виду по своим свойствам объект, а потом этот объект приспособить примерно ко всему на свете.

 

Клариси Лиспектор: величайшая бразильская романистка, в чьи работы я влюбился не сразу — долгое время я вообще не мог понять, нравятся мне они или же я их ненавижу, — но когда влюбился, но навсегда.

 

При этом я чувствую солидарность среди очень многих коллег. Но в то же время часто не чувствую среди популярных авторов чувство наличия некоего континуума письма о музыке на русском языке. Я иногда просматриваю всякие телеграм-каналы или паблики в VK — и не вижу там сотрудничества. Вижу только соперничество — причем буквально на пустом месте. Ни к кому из русскоязычных авторов я как к конкурентам не отношусь. Лучшая музыкальная журналистика несет в себе больше функций, чем одну единственную утилитарную. Пока эти функции — и такая журналистика — существуют, о музыке читать и писать не перестанут.

 

Мне кажется, я довольно много хорошего написал, много какой музыки открыл с необычной стороны (а то и вообще для русского читателя открыл в принципе). Я думаю, что я хорошо и необычно музыку слышу — и способен в ней услышать те вещи, которые еще многим из пишущих на русском недоступны. Я могу посмотреть на музыку с разных углов — в том числе и с таких, с которых никто кроме меня на нее не посмотрит. Я требую к себе определенного уважения. Я знаю, что я относительно нечасто пишу и вообще представляю собой не самого активного автора на свете, но как по мне, роли это особо не играет. Главным для автора на тему музыки считаю умение найти и правильно высказать те слова о музыке, которые никто больше не скажет, и способность сложить их в форму, лучше всего соответствующую идеям.

 

Мне очень интересен фидбэк по поводу письма и по поводу того, как «плохо» или «хорошо» я действую как автор и как журналист, но важней — когда люди рассказывают о том, как музыка, которую я для них (пере)открыл, взаимодействовала с их собственными жизнями. Кроме того, эта работа научила меня мириться с другими и самим собой. Хоть и ментальных неудобств в ней куда больше, чем физических.

 

Собственный интерес и требования индустрии же в моей работе совершенно не совпадают. Я вижу, что людям куда интересней читать по музыку массовую и про музыкальную индустрию. Точнее, не знаю уж, насколько интересно, но видно, что эти два сегмента музжурналистики в русском медиамире сейчас главнейшие и популярнейшие, если судить по голым цифрам. Массовая музыка мне редко бывает симпатична, а любые разговоры про индустрию не наводят ничего кроме скуки.

 

 

Кристина Сарханянц

[музыкальный журналист и редактор, пишет для «ИМИ.Журнала», «Афиши Daily» и других изданий, ведет телеграм-канал «Чушь в массы!»]

 

В детстве, понятное дело, фоном слушала то же, что и родители — преимущественно советскую и российскую эстраду, а также валившую из телевизора и радио попсу. Иногда из того же телевизора долетали какие-то другие звуки —из «Антропологии» Дмитрия Диброва можно было узнать о существовании группы «Трибунал» или увидеть Гребенщикова, Арефьеву, Агузарову, а на радио Ultra — услышать альтерантиву или брит-поп. Более или менее систематически слушать музыку я начала лет в одиннадцать–двенадцать, может, в тринадцать лет: шла через двор и увидела, как пацан из соседнего дома рисует на асфальте мелками «Малинового призрака» Misfits, ну и всё — понеслось. Дальше я свалилась в тяжелую музыку, стала слушать метал: от симфо-пауэра и готик-рока до блэка и техно-дэта. А в четырнадцать–пятнадцать купила «Музпросвет» Горохова и стала методично слушать практически всё подряд. Веселая была юность!

 

Первые публикации — рецензии на Darkside.ru и в тематических ЖЖ-сообществах, на написание которых меня подбивали тамошние завсегдатаи и старожилы. Уверена, что из сегодняшнего дня они выглядят наивными, в них наверняка полно штампов и прочего дерьма. Но это нормальный процесс. К тому же тот же Darkside, к примеру, агрегировал создаваемый пользователями контент (UGC), а редактировали его такие же пользователи, только рангом повыше, т. е. попросту более опытные. Грамотные рецензии и их авторов быстро замечали, предлагали писать больше, ходить на концерты от издания и присылать репортажи, брать интервью. По крайней мере, так было в моем случае.

 

Заставила всё это делать искренняя любовь к музыке и желание рассказать о релизах и музыкантах, которые мне нравились, чтобы их послушало и открыло для себя как можно большее число людей. Ну, и, наверное, стоит добавить, что я поступила на журфак как победитель гуманитарной олимпиады, поэтому у меня не было никаких публикаций в отличие от однокашников, которые проходили творческий конкурс и с младых ногтей писали для районных газет. Мне нужно было как-то реабилитироваться, практиковаться и догонять, и музыкальная журналистика казалась не худшей для этого точкой приложения усилий: писать о том, что тебе нравится и приносит невероятные эмоции — это кайф.

 

Про музыку я пишу больше двенадцати лет. Мне кажется, что на рубеже 2000-2010-х порог входа был небольшим, если не минимальным. Первые регулярные гонорары при этом появились сравнительно поздно. На конец 2000-х – начало 2010-х пришелся расцвет так называемых small media, когда многие пишущие о музыке, кино, сериалах журналисты и блогеры стали заводить standalone-журналы. Мы с однокурсниками Валентином Хиториным, Павлом Газдюком и Натанаэлем де Кроссом создали Hook Musiс Explorer (vk.com/hookmefm). Всего за полгода или год Hook, который начался как блог друзей-меломанов и отдушина для дополнительной практики в письме, превратился в самостоятельное небольшое, но гордое медиа со своим пулом авторов, регулярными рубриками и редполитиками. Менеджеры музыкантов приходили к нам с предложениями интервью накануне гастролей артистов в России, а спонсировавшие летние фестивали бренды — с тематическими плейлистами от диджеев. Возможно, кому-то это покажется удивительным, но нам не снесло башню — мы продолжали работать, вот и всё. В силу того, что у нас были крайне разнообразные вкусы и пристрастия, журнал получался эклектичным. Посмотрите на архивную главную: интервью с российскими грайндкорщиками Tsygun тут соседствует с плейлистом от шведского поп-дуэта Solander, а рецензия на альбом гитариста и клавишника группы Emperor Исана — с разговором по душам с лидером Atari Teenage Riot Алеком Эмпайром. Hook просуществовал где-то до середины 2010-х, а в феврале 2016-го я закатила прощальную вечеринку издания в «Китайском летчике Джао Да» и потом потихоньку ушла в telegram. Впрочем, проект регулярно напоминает о себе: у некоторых менеджеров, промоутеров и музыкантов я до сих пор записана в телефонных книжках как «Кристина из Hook» или что-то в таком духе, а буквально на прошлогоднем шоукейс-фестивале Moscow Music Week мы столкнулись с Антоном Маскелиаде и он бросился меня обнимать, вспомнив, как я устроила ему «свидание» с Мэтью Хербертом. Такое эхо, безусловно, приятно.

 

Плюс, я работаю в медиа. Я окончила журфак, отделение PR и рекламы, пять лет работала в агентствах и коммерческих редакциях как копирайтер и редактор, затем ушла в журналистику (нетипичный ход, отмечу: обычно всё происходит ровно наоборот — журналисты уходят в PR и корпоративные медиа, где, в отличие от традиционной журналистики, есть деньги). Уже больше трех лет я работаю шеф-редактором сайта журнала Русского географического общества «Вокруг света».

 

Ориентиров очень много — от титанов и первопроходцев американской и британской музыкальной журналистики второй половины XX века до современников, в том числе соотечественников. Если начну перечислять, то обязательно забуду кого-то важного, поэтому отдельные имена называть не буду. Что касается правил — в принципе, в музжуре действуют те же негласные правила и этика, что действуют в журналистике в целом. Форматы же — зло, кроме шуток. Частью какого-то «поля» или «цеха» я себя не ощущаю, так как всегда находилась где-то вне этого самого цеха, поэтому мне сложно судить. Я слежу за коллегами, радуюсь их успехам и огорчаюсь, когда что-то не получается, но тут еще играет роль моя профдеформация как редактора — я вижу проблемы в любом тексте и переживаю за каждый косяк как за свой. Мне вообще небезразличны тексты о музыке на русском языке, скажем так.

 

Разделение на любительскую и профессиональную журналистику зависит от того, кто дает определения этим понятиям и какие. Точно могу сказать лишь, что умею писать и пишу хорошо. Слышу в музыке порой то, что не слышит читатель, и умею рассказать об этом так, чтобы он это тоже расслышал или, по крайней мере, чтобы ему стало интересно, он в чем-то покопался, что-то для себя открыл. Тут сложно дать четкое определение, но мне всегда казалось, что, например, если по прочтении рецензии человек идет и слушает альбом, то есть ему захотелось ознакомиться с музыкой и составить о ней собственное мнение — это уже неплохая рецензия, у автора кое-что получилось.

 

Если скажу, что пишу в первую очередь для себя, это будет правдой, а если, что мнение читателя о моем тексте меня не волнует, это будет неправдой. Конечно, мне важен фидбэк, важно, что редакторы, читатели думают о моем труде — опять же, потому что мне вообще небезразличны тексты о музыке на русском языке. Но самое крутое — это получать от читателей сообщения и письма о том, как они какую-то музыку для себя открыли после моего текста и это изменило их восприятие, как бы пафосно это ни звучало. Такое невероятно заряжает, придает сил. И да – эта работа научила меня больше слушать и слышать, однозначно. 

 

Думаю, что музыкальная журналистика не сводится к одной только функции, будь то кураторская функция или развлекательная. В письме и чтении о музыке много всего, в том числе терапевтического, поэтому оно не уйдет и не умрет. Несовпадения лично желаемого и нужд медиа если и присутствует, то минимально, и я этого не замечаю — всегда пишу о том, что интересно, и в более или менее свободном формате, или же формат предлагаю я сама, поэтому конфликтов не возникает.

 

 

Надя Самодурова

[редактор «Стороны»]

 

По телевизору мне нравились Тату и Энрике Иглесиас, затем я купила кассеты Limp Bizkit и Linkin Park и поняла, что музыки великое множество и ее хочется изучать. Впервые начала писать, потому что чувствовала отсутствие релевантных медиа о музыке, где бы рассказывали о тех российских группах, которые мне нравятся. Кроме того, я начала работать над фестивалями и приходилось писать описание для промо, а также работать над описаниями и пресс-релизами для своей группы (Lucidvox).

 

Написание текстов и ведение «Стороны» до сих пор не приносит доход. Но я делаю это, потому что людям и нам самим необходимо то мнение и взгляд, который мы имеем относительно отечественной сцены. Это останется огромным архивом, который будет очень интересно перечитывать. А так – я работаю в дистрибьюторской компании и над фестивалями («Боль», Moscow Music Week).

 

Как мне кажется, российской музыке до сих пор очень тяжело обрести себя, и я не говорю здесь о тех, кто возглавляет чарты в стриминговых сервисах. Кстати говоря, стриминговые сервисы — это как будто новый формат большого мнения, только без слов, но с мгновенным попаданием в чарты. С появлением паблика Motherland в свое время на свет появились сотни групп, о существовании которых мы даже не догадывались. И я уверена, до сих пор есть много проектов, о которых стоит рассказать и показать, просто это не прибыльно, и самые лихие инициативы от музжура в какой-то момент заканчиваются из-за отсутствия вознаграждения и отдачи. Например, я всегда любила формат журнала ВОС, хотя это было в меньшей степени про музыку. А так я люблю подборки и тексты от The Quetuis.

 

Когда я начинала писать, тогда расцветала новая русская волна и доживал «Вичаут». Только-только начинали появляться нынешние большие артисты - Хаски, Пасош, Буерак, Монеточка, Мальбэк, Shortparis. Правило в этой работе одно - никаких правил нет (Скриптонит, хаха). Правило — писать о чем-то, к чему ты действительно неравнодушен. В связи с чем появляется вдохновение сделать что-то новое или открыть новое имя. Самое остросюжетное — это гонзо-журналистика, как у нас видео с Аней Карахан, самое полезное — релизы месяца с анализом, самое душевное — «по домам» (у нас есть рубрика «5 вещей из дома», где мы фоткаем любимые вещи музыканта и параллельно с ним болтаем).

 

К сожалению, за все время существования «Стороны» мы чувствовали скорее конкуренцию, не было каких-то порывов сделать что-то вместе со смежными медиа, каждый пытается показать, что он лучший, чтобы люди шли к ним. Глаша (сооснователь «Стороны») не раз озвучивала идею сделать что-то вместе – мол, почему бы блогу «Параллель» не писать в рамках «Стороны» о женщинах в музыке отдельной рубрикой. Была идея создать большое медиа, которое могло бы все объять, но тут понятен момент каждого, что хочется свое, пусть маленькое, но личное.

 

Я абсолютно точно музыкант, который понял, что в какой-то момент ему просто некуда податься с публикациями, и поэтому мы с Глашей начали делать свое дело. Без замашек на профессиональные тексты, как чувствовали, так и делали. На мой взгляд, самые крутые вещи происходят, когда люди этим просто горят, неважно какой у них опыт. Я думаю, журналистом человека делает его искреннее желание открывать новую музыку, новые таланты, как и рассказывать о них. Неочевидный взгляд «со Стороны», возможность восполнить то, чего ему самому не хватает. Умение писать, конечно, тоже очень важно, но это не самое главное. Фидбэк важен, потому что другое вознаграждение в «Стороне» на данный момент невозможно. Самые золотые времена - когда о тебе говорят, на твоих вечеринках толпы людей, тебе доверяют и ты действуешь как некий инфлюенсер (только от имени «Стороны») за чьим вкусом и взглядом хотят следить. Не знаю, чему меня научила эта работа, но точно появилась подтвержденная и бесконечная вера в то, что ты можешь сделать вокруг себя очень многое и твое образование абсолютно неважно, если ты хочешь изменить что-то вокруг себя и горишь этим. Особенно если у тебя есть пара единомышленников и камера. Неудобства – постепенное выгорание из-за отсутствия мотивации. Это очень труднопринимаемый и грустный процесс. Но, я думаю, что музжурналистика нужна людям, потому что машины стриминговых сервисов не пишут о внутренностях, они просто подают информацию. Людям же нравится узнавать личность артиста, о чем он поет, почему то или другое важно, потому что топы чартов никогда не объяснят тебе прелесть той или другой музыки. И да – это личный интерес участника музыкальной индустрии. Я думаю, что классному медиа просто необходим спонсор, особенно чтобы не выгореть в какой-то момент.

 

 

Никита Величко

[пишет для Pitchfork, The Quietus, Resident Advisor, Bandcamp Daily]

 

В книге редактора The Quietus Джона Дорана «Jolly Lad» сказано: «Быть музыкальным журналистом в зрелом возрасте — все равно что публично признавать, что у тебя проблемы с психическим здоровьем». Так и есть — мы все тяжело больны: если можешь не заниматься музыкой, не занимайся ей; можешь не писать — не пиши; можешь не писать о музыке — ну, понятно. Наверное, поэтому же почти все, кто пишут о музыке за деньги, включая меня, когда-то делали это бесплатно.

 

Мои «проблемы» начались в 8 лет, когда отец подарил мне книгу о моей любимой группе The Prodigy. Прочитав несколько страниц и посмотрев картинки с Китом Флинтом, мать решила ее от меня спрятать, поэтому очень скоро я знал эту книгу наизусть. Дальше я читал до рваных страниц русский New Musical Express, который так рассказывал про группы The Strokes и Interpol, что я полюбил их за несколько лет до того, как впервые услышал.

 

В первые годы русский Rolling Stone был весьма увлекательным, а однажды я купил журнал «Афиша», где была рецензия на фильм «Мандерлей» — продолжение «Догвилля», чрезвычайно впечатлившего меня в тринадцать лет — и материал о концерте Патти Смит, о которой я читал в своей любимой на тот момент (да и сейчас) книге «Прошу, убей меня». Из текста про «Мандерлей» я тогда ничего не понял, а текст про Патти меня почему-то взбесил. Так что я начал покупать каждый номер «Афиши». Счастлив, что писал туда с 2012 по 2016-й, поработав год редактором «Волны» — беспрецедентного в российской истории СМИ исключительно о музыке, которое публиковало тексты как о выпускниках «Фабрики звезд», так и о лучших новых полевых записях.

 

В сентябре 2015 года я решил съездить в родной Новосибирск на выездное мероприятие фестиваля CTM — ежегодно проводимого в Берлине ведущего мирового события в области экспериментальной и электронной музыки. Так получилось, что этот фестиваль в положительном смысле изменил мою профессиональную жизнь. Когда в последний день, набравшись восхитительного абаканского пива вместо храбрости, я подошел к привезенному в пресс-тур редактору сайта The Quietus Люку Тернеру признаваться в большой любви к его изданию, он, хитро улыбнувшись, сказал мне: «А нам, кстати, нужны новые авторы, так что если тебе интересно, черкни мне». Я черкнул и так написал несколько материалов для The Quietus, а еще публиковался и иногда публикуюсь в Resident Advisor, Pitchfork, The Wire и Bandcamp Daily. Кроме того, пишу для других изданий и приложений.

 

Я очень благодарен всем редакторам, с которыми работал, особенно тем, которые нашли возможность задать мне вопросы и улучшить текст. Это бывает редко даже с зарубежными редакторами, и это нормально, у редакторов сегодня нет на это времени, грустно, но неизбежно. Но для меня это дико круто — видеть, как работают над текстами люди, создающие мое любимое издание, и учиться у них. Их требовательность и опыт плюс мое понимание, что мне за эту работу хорошо платят — вот это супер.

 

Чаще всего так получается, что меня очень интересует какая-либо тема, и я в нее надолго погружаюсь, а параллельно пишу текущие тексты. Интересно мне многое, не думаю, что есть музыкальное явление, на которое мне не было бы любопытно посмотреть под тем или иным углом.

 

 

Николай Овчинников

[редактор Афиши Daily, кроме того – пишет для «ИМИ.Журнала»]

 

Современной музыкой я заинтересовался в 2002 году, когда у меня неожиданно оказалось много свободного времени, я перестал посещать всякие кружки и начал много смотреть МУЗ-ТВ и MTV. Первая песня, которая качественно отложилась в голове – трек «Chase the Sun» группы Planet Funk. До этого я слышал русский рок и прочее, но это было скорее каким-то внешним сопровождением чего-либо.

 

Мои первые тексты на тему музыки были ужасны. Я писал в ЖЖ, это была достаточно скверная попытка скопировать манеру журналов Play и Rolling Stone. В какой-то момент мне понадобились деньги, я решил попробовать себя в журналистике – деньги и журналистика, смешная история, конечно. В 2010-м я пошел в студенческую газету, где неожиданно оказалось, что я неплохо разбираюсь в музыке и складываю про нее слова. На тот момент я был музыкантом – деньги мне нужны были мне на мастеринг. Денег я, конечно, не заработал, зато про музыку стал писать чуть ли не каждый день. Первый формальный доход за тексты про музыку получил в 2013 году. Порог входа в момент вхождения был достаточно высокий: это было время, когда существовали крупные игроки на медиарынке, «Афиша» была той самой «Афишей», «Коммерсант» был тем самым «Коммерсантом», и все места там были заняты, хороших авторов хватало. Сначала я писал в «Русский репортер», потом в питерскую «Бумагу», потому в питерскую же «Собаку», и так все побежало.

 

К музыке я отношусь как к вещи, которая занимает всю мою жизнь и сопровождает меня 24 часа в сутки. При этом мне очень нравится смотреть на нее как на некий социальный феномен, а не набор звуков, который складывается в великолепные мелодии, почему я и перестал быть музыкантом. Несмотря на общее кризисное состояние музыки в целом и в России, всегда интересно, что будет дальше. Музыка остается отличным отражением общественных процессов в стране. Я учился на политолога, так что решил объединить две вещи, которые меня всегда интересовали. Музыкознание здесь превалирует больше – политологом я оказался так себе.

 

Кроме редактуры и написания материалов в «Афишу» у меня есть отдельный игровой проект, я занимаюсь в нем пиаром и текстами, плюс немного гейм-дизайном. Это моя маленькая отдушина, которая помогает мне сохранить мозги и не умереть от большого количества музыки. Я могу поучаствовать в паблик-толке, попреподавать, но делать что-то с текстами на стороне – увы. Иначе я выгорю. Несмотря на баланс в жизни, выгорание имеет место быть. В мае у меня был сложный период, когда мне было тяжело воспринимать новую музыку, когда я устал от переизбытка информации в целом. Слушал классику гранжа, на которой я вырос, и слушал музыку, которой давно хотел насладиться не как критик и редактор. Отдохнул. В целом, нормальная история для человека, которому приходится много контактировать с людьми и слушать много нового музла.

 

Ближайшие мои ориентиры – Саша Фрир-Джонс, который писал про музыку в New Yorker и потом – это классный кульбит - стал работать в Genius. Это один из главных примеров, как музжурналисты уходили работать в интернет-сервисы. Мне нравится рубрика «Earworm» издания Vox, где классно рассказывается о каких-то околомузыкальных вещах. Очень крутое и глубокое музыковедение. Мне до сих пор нравится Саймон Рейнольдс, он, конечно, страшный зануда и сноб, но за это мы его и любим. Мне нравится, что раньше писала Линдси Золадз, поэтому что это отличный пример качественного феминистского взгляда на музыкальные процессы. «Гендерного угла» в российском музжуре нет до сих пор. Я читаю всех авторов, которые пишут в «Афишу», мне они все нравятся. Крайне уважаю Александра Горбачева – к нему может быть много претензий и все они будут оправданы, но я вырос на его журналистике. Лев Ганкин – люблю его за энциклопедизм, он растолковывает сложные вещи простым русским языком. Плюс старый Максим Семеляк, жаль, что больше он не пишет. Книга Кушнира про Майка Науменко очень клевая. Горохов, естественно – та же история про занудство и снобизм.

 

Определенные правила работы у меня есть. Хотя, я назвал бы их скорее правилами приличия. Я не беру, за очень редким исключением, письменные интервью. Это дерьмо. Исключения – если герой по-другому не доставаем или не может говорить по медицинским причинам. С последним я пока не сталкивался. При публикации текстов – не иду на попятную по поводу требований музыкантов. Больше всего я люблю колонки, в которых рассказывается про альбом либо музыкальное явление, профайлы и большие интервью.

 

Некая цеховая солидарность с коллегами у меня есть, но не было случая, когда она могла бы проявиться. Каждый из нас защищает в первую очередь себя как журналиста и человека, но по факту, высказываясь по поводу взаимодействий с артистами, мы защищаем всех коллег, которые ведут себя порядочно.

 

Разницы между любителем и профессионалом в сфере для меня нет. Вроде я отучился на аспирантуре журфака, вроде проходил практику в СМИ, вроде у меня есть какая-то бумажка. Дает ли мне это право быть в иерархии выше кого-то из коллег? Абсолютно нет. Я знал очень много выпускников журфака, которые не умели писать и редактировать, и я знаю очень много не затронутых какими-то журналистскими структурами людей, которые пишут прекрасно. Вообще, кажется, существует единственная институция, которая реально учит писать хорошо – это Школа культурной журналистики.

 

Тем не менее, считаю, что у музыкального (и, шире, у культурного журналиста) образование какое-то да должно быть. Музыка не существует в вакууме, и есть очень много примеров, когда люди пришли в музыкальную журналистику с других специальностей, где давали какие-то общественные знания. Должен быть набор скиллов. Умение правильно донести свою мысль, отредактировать текст и сделать так, чтобы у редактора не было кровавых слез. Большой слушательский и, может быть, музыкантский опыт – когда ты разбираешься в том, что есть что. Может быть, свой язык, но есть авторы, у которых не прослеживается стиль, но которые вполне себе профессионалы своего дела. Найти хорошего наставника, который научит тебя правильно писать – очень важная вещь, без которой будет сложно. Нужен человек, который будет предлагать безумные правки, которые будут доводить тебя до белого каления.

 

Я люблю, когда мне высказывают мнение по проделанной работе, пусть оно и негативное. Если текст обсуждают и осуждают, значит, он имеет значение. У меня нет цели писать тексты, от которых у всех подгорает, но если идет дискуссия читателей, коллег и индустрии, значит, текст работает. Если люди не говорят тебе за текст хотя бы «спасибо», то ты писал этот текст зря. Если этой подпитки не будет – я буду сомневаться, не фигню ли я делаю.

 

Эта работа научила меня нормально воспринимать критику. Слушать музыку так, чтобы хватило сил. Научила воспринимать массовую культуру. Научила писать, научила драматургии. Каждая песня, даже если это трек «Увезите меня на дипхаус» – это история. Правильный текст строится по тем же законам, что и хорошая песня. Научила тому, что нет разницы между высоким и низким искусством, и это разделение должно умереть. Упускать что-то только потому, что во время прослушивания чего-то тебе хочется зажать нос – глупо. Хочется, чтобы и слушатели изгнали снобизм.

 

Что касается неудобств, то кроме выгорания, которое является общим для журналистов, проблемы доставляет стресс. Связанный как со скандалами с артистами, так и с написанием текстов. Усталость, которая складывается из предварительного рисерча к их написанию. Тревожность – тексты о музыке никогда не будут востребованы так же, как политическая журналистика. Музыка для большинства людей не существует в качестве текстов о ней. Синдром самозванца – кажется, что тебе дали в руки некое право, но ты не понимаешь, по какому праву ты этим правом обладаешь. «Афиша» менялась сто раз, и приходится себе доказывать, что ты имеешь право быть таким же крутым, как твои предшественники.

 

Меж тем у нас всех есть боязнь, что в нашу иерархию, которая нами же и придумана, проберутся новые люди и скинут нас к чертям. Я для себя эту проблему решил другим образом – я просто не буду заниматься музжуром всю жизнь. В какой-то момент мои силы иссякнут, и я уйду в смежную или другую сферу, не переставая любить музыку и делать тексты о ней. Думаю, что так считают все здравомыслящие люди в сфере – если ты осознаешь свое место в иерархии, ты забронзовеешь и проспишь революцию.

 

 

Артем Макарский

[музыкальный журналист, пишет для «Афиши.Daily», The Village и Forbes Life, ведет телеграм-канал, делает подкаст о местной музыке Beats & Chords и передачу «Туманная юность» на радио «Новая Голландия»]

 

Музыка всегда была вокруг, когда точно заинтересовался ей – не помню. Отец постоянно покупал диски, а до этого – кассеты. Помню какие-то записанные на пленку клипы, «Ногу свело» там. Кассеты «Руки вверх», какие-то обычные вещи для русского ребенка пяти-шести лет.

 

Первые тексты о музыке сочинял для школьной газеты под названием «П@zитифф», 2007-й, все такие коверкания были в моде. В тот же год на наших газетных прилавках появился 4-й, что ли, всероссийский выпуск «Афиши», и я с интересом читал Александра Горбачева. А до того – Play и Rolling Stone. В какой-то степени интересовали и те альбомы, что обозревались в Bravo. Горбачев же привлекал словечками, которые он пихал в тексты – вау, думал я, можно и так писать, оказывается. Первые тексты (довольно позорные, как первые сочинения всех) писал про инди и все такое: что-то типа «Лучшие альбомы 2007 года». Arctic Monkeys, Radiohead, Public Enemy почему-то, Леонид Федоров, Arcade Fire.

 

После школьной газеты я писал в ЖЖ, там меня заметили чуваки с сайта thespot.ru, там писал рецензии и что-то в комментах, а затем завел паблик про русскую музыку Foggy Youth. И так получилось, что стал работать в «Афише». У них был петербургский номер, редколлегия была на выезде, я подошел к Горбачеву и сказал, что я делаю Foggy Youth. Мне предложили рубрику «История одной песни» - так я и стал их автором. Это были первые оплачиваемые тексты про музыку. Вообще я работал на Calvert для запуска их медиа «Мастера Сибири» (им нужен был совсем другой человек, но мы это поняли довольно поздно), писал в Look At Me, был продавцом в магазине винила.

 

Сейчас я занимаюсь музыкальной журналистикой потому, что это получается у меня лучше, чем, например, строгать что-то на верстаке. Я думал пару раз уйти из музжура, надоедало, мне было бы легко забить, но пока мне есть, что сказать. Я не хотел бы быть, человеком, которого зовут в медиа сказать что-то о музыке по привычке.

 

Ориентиров никаких у меня нет. Интересно читать определенные медиа – Stereogum, в том числе комментарии к материалам, у них выстроено целое коммьюнити, у Тома Брейнана там любопытная колонка про первые места Billboard. Почитываю «обычных людей», которые пишут про музыку. Время от времени листаю The Wire, смотрю оценки на Pitchfork, но не сами статьи там. Мне нравится, как пишет Саша Геффен, но в последнее время на ее тексты не попадаю. Время от времени читаю Лору Снейпс и Стивена Хайдена – последний, кажется, очевидный сейчас человек, который пишет про поп-, рок-музыку и около.

 

Что касается рабочих правил, то есть слова, которые я перестал использовать, еще когда работал в «Афише». Вообще стараюсь в последнее время реже использовать вычурные слова – как мне кажется, читателю это мало что даст. От выпендрежа хочется немного уйти, но я все равно выпендриваюсь в текстах. Если текст не рецензионный – то скрывать подробности производства текста смысла не вижу. Очень долго не писал черновиков и минимальных планов текста. Сейчас начал, если это большой материал, а не рецензия. Всегда забываю писать лиды, они идут в последний момент. Слушаю альбом минимум три раза, прежде чем сесть за текст про него.

 

Сама сфера музжура – 100% не вопрос конкуренции. Я не чувствую какой-то особой солидарности, но я знаю, что построить хорошие отношения с редакторами очень просто. Разделение на любителя и профессионала в музыкальной журналистике никакого смысла не имеет. Я учился на преподавателя, но не преподавал ни дня в своей жизни, только писал тексты. Если ты хочешь – ты станешь профессионалом. Разница между тем, кто пишет в телеграм и тем, кто пишет в медиа – у последних есть редактор. Прислушиваться нужно ко всем.

 

Вкус, наверное, точно необходимая вещь для музжурналиста. Невозможно, чтобы нравилось все. Даже у Антона Долина есть отрицательные рецензии. Но если ты можешь быть человеком, который напишет про новый альбом Кэти Перри (которая не так уж далеко стоит от тех же самых Idles, на самом деле) – пиши. У меня большой разброс музыкантов, которые были бы мне интересны.

 

Эта работа научила меня тому, что коммуникация – это главное. Между кем угодно – музыкантом, лейблом, редактором, другим автором. От коммуникации зависит все. Соблюдение дедлайнов – это тоже коммуникация. Я в последнее время научился переносить дедлайны. Научился вовремя отказываться от материалов и вовремя предупреждать, если не успеваю. Научился находить детали в музыке, расслушивать ее, понимать структуру песен. Но и неудобств в работе хватает – из «Афиши» я ушел абсолютно выгоревшим, и видел, что мое видение музыкального раздела не совпадает с коллегами, особенно из других разделов. Я испытывал что-то подобное на ангедонию, и в этот момент был как никогда близок к «объективной» музыкальной журналистике. Я чувствовал, что музыка хорошая, но прочувствовать ее я не мог совсем. На фрилансе я смог отдохнуть. В прошлом году я вышел из этого состояния полностью, но боязнь белого листа все еще иногда мерцает. Уверен, что я когда-нибудь оглохну. Хотя бы минимальная потеря слуха всем нам точно грозит.

 

Вообще интерес к музыкальной журналистике снизился за последние пятнадцать лет. Как минимум из-за того, что музыка стала интересна гораздо меньшему количеству людей, чем в 70-80-е, например. И все равно – это огромное количество людей. Читают статьи тысячи, а не сотни. Проблема стримингов в том, что они сильно завязаны на договоренностях с лейблами, а кураторский подход журналистики может сильно расширить эту картину мира. Но тут мы, к сожалению, сталкиваемся с тем, что зачастую в изданиях пишут про достаточно популярные вещи.

 

Что расстраивает – девушек в музжуре практически нет. Это какая-то сосисочная вечеринка, и я не понимаю, почему так происходит. В академической музыке этой проблемы, кстати, если судить по набору на академкритику того же «Смольного», нет.